Музыкантское дело Романа Лопатинского

Роман Лопатинский

Декабрь 2020 был для пианиста ударным месяцем — концерты во Львове, Ровно, Киеве и Харькове шли почти встык, в один из  таких дней перед киевским концертом Роман Лопатинский дал интервью Kyiv Daily. 

Талантливый исполнитель  и его поклонники  это такая особая секта. После концертов Владимира Софроницкого слушатели расходились не то чтобы без аплодисментов, а — угрюмые. Какие пианисты интересны вам?

— В первую очередь мне интересен Григорий Соколов. Невзирая на талант, рано и ярко проявившийся, его концертная деятельность началась достаточно поздно. Тут все сошлось: и удачный менеджмент, и правильная подача, и продукт, который можно явить миру. Мне он невероятно симпатичен  — он дает мало интервью, не сидит в жюри, почти не дает мастер-классов. Соколов — не в тусовке, и, конечно же, это очень притягивает. Он приходит, играет концерт и уходит. Как-то раз он приезжал в Оксенхаузен, после своего концерта студенты имели возможность с ним пообщаться часа два, он был открыт к разговору. Он открытый человек, приятно, что он имеет возможность изолироваться от внешнего мира, это то, к чему я  хотел бы приблизиться настолько, насколько это возможно.

Что значит «имеет возможность изолироваться»?

— Мы видим со стороны, — интернет, YouTube и так далее, — что у него нет большого количества контактов, с которыми надо поддерживать постоянное общение. Это не означает, что он человек, не любящий людей, просто в его профессии и в его нынешнем состоянии ему достаточно того, что он делает. 

Такие люди, как Григорий Соколов, как Марта Аргерих, — они вне системы по понятным причинам —  и они невероятно успешны. 

Когда я был маленьким, слушал Гилельса, Рихтера, Ростроповича. Я понимал, что они талантливы, их признают и хотят слышать и слушать. Сейчас, выиграв 20-30 конкурсов, ты никому не нужен. Может, это такая тенденция, или это такой новый мир, или все вместе так совпало. Может, людей снова захватила суета — не знают или забыли, что важно ценить искусство.

«…скромно подчеркиваю: я — не эгоистичный пианист, всегда в контакте с оркестром, с дирижером»

А мир современной академической музыки вообще — справедлив? Он влияет на пианистов?

— Безусловно, влияет. Все влияет. Слово «справедливость» у меня сразу же ассоциируется с проведением международных конкурсов. Естественно, сейчас ни один исполнитель не может игнорировать  конкурсы. Это всегда лотерея,  это превратилось в спорт. Я обожаю футбол, и иногда провожу параллели с этим видом спорта. Не всегда все зависит от исполнителя, потому что мы не знаем, какие могут быть расклады и договоренности наверху. В этом смысле мир музыки — несправедлив. Кто платит и заказывает музыку, кто ярче и громче говорит — а людям это нравится — тот и на слуху. И образ Григория Соколова среднестатистическому зрителю может уже и неизвестен, потому что такому зрителю нужна постоянная подпитка, неиссякаемая энергия. 

Роман Лопатинский

Наше,  музыкантское дело  — дарить ощущение энергии, радости, привносить что-то хорошее. И при всем при этом, я не могу сказать, есть ли сейчас какая-то справедливость — все вмешалось. И где правда, понять трудно. Почему? Потому что когда тебе что-то говорят в глаза, ты не знаешь — правда это или нет. 

Приведу пример из своей карьеры:

Один член жюри говорит: «Знаете, вы играли как-то квадратно». Другой: «Это было очень хорошо, вдохновенно».

И ты не понимаешь, хорошо или квадратно. 

Каждый преследует свои цели. Если кому-то надо  кого-то утопить, он это сделает. Если надо поддержать — поддержит. Понятно, что поддерживать могут исполнителя и хорошего, и  не очень достойного.

Мне казалось, что пианисты стали меньше зависеть от победы конкурсах. То есть эта жизнь как-то параллельно идет?

— В какой-то степени — да. Но (по-моему) пианистов на Земле  больше чем всех остальных музыкантов. Хотя, возможно, скрипачей и вокалистов тоже очень много. Фортепиано— ходовой инструмент — хоть  его и не унести с собой, но все играют на нем с детства. Если ребенка отдают на «музыку», стараются «отдавать» сразу на фортепиано. Видимо, такая технология: положил руки, объяснил все, пальцы что-то делают и никаких усилий уже не нужно. Это не скрипка, не позиционная игра на грифе, смычок. Про виолончель или духовой инструмент, связанный с дыханием вообще молчу.

Мне кажется, из-за простоты и доступности в одном только Китае уже пять миллионов пианистов. И все равно влияние конкурсов — велико. В последние несколько лет я  сравниваю конкурсы с наркотиками. Наше поколение — 20-35-летних — сидит на конкурсной игле. Я тоже ощущаю себя на этой игле. Ничего не делая, я ничего не добьюсь, нигде себя не проявлю, не покажу, а это колоссальные затраты  — и энергии, и финансовые. Каждый раз надо готовиться, а потом — отходить и восстанавливаться, это трудные вещи. Я осуждаю конкурсы в том виде, в котором они происходят сейчас, не из-за того, что я замечательный и должен был играть в Карнеги-Холл, а из-за того, что соизмеримость затраченных сил и того, что ты получаешь — несопоставима. Особенно когда ты видишь людей, которые не сыграли ни одной ноты на конкурсе, но сыграли на каком-то концерте.

А чем уникальней твой музыкальный инструмент, тем лучше отношения в музыкальном братстве? Виолончелисты дружны между собой, а у пианистов — жесткая конкуренция?

— Я не уверен, что и у виолончелистов прямо крепкая дружба, хотя может… может, из-за того, что их круг теснее. Мне кажется, конкуренция —  и здоровая, и нездоровая, с элементами зависти, есть среди всех музыкантов. Просто так велика человеческая плотность пианистов, что каждый пианист  — сам за себя. 

Роман Лопатинский

Но при этом я очень люблю разные жанры: «концерт с оркестром», «пианист с оркестром», много камерной музыки. Я люблю контакты. Сейчас  у меня складывается хорошая дружба со струнниками — со скрипачами, виолончелистами. У меня есть ансамбль «NOTA BENE», это и есть мои близкие друзья. А вот среди пианистов у меня нет близких друзей, так получилось. Пианисты приезжают на конкурсы и смотрят друг на друга как хищники. Сожрут, и не заметят.

Где вы мечтаете сыграть?

— Где смогу чего-то добиться своим трудом, там мне и будет хорошо. Залов хорошего уровня так много, смотришь, и диву даешься. Каких-то конкретных мыслей по этому поводу у меня не было. Хочется играть в хороших залах — это первоочередное желание.

Клуб ваших музыкальных интересов по шкале от Генделя до Сильвестрова.

— Я не часто соприкасался с музыкой второй половины ХХ века и современной музыкой. Этому послужило несколько факторов. Во-первых, я всегда искренне хочу дойти до чего-либо самостоятельно. Но даже когда ты экспериментируешь, ты должен это захотеть сыграть. Я играю много романтической музыки. Почему я говорил о конкурсах? Конкурсы диктуют нам репертуар, а там не так много современной музыки. Пока что они так развиваются: это классика (обязательная соната, иногда прелюдии и фуги Баха). Конечно же, на выбор исполнителя есть множество романтической музыки: кто хочет, — вариации, кто хочет, — сонаты, кто-то предпочтет просто  циклы. 

«Петрушку» Стравинского я часто это играл, и неплохо получалось. Хиндемита открыл для себя — играл сюиту «1922 год» из пяти частей на конкурсах, и она производила хорошее впечатление. Но не более. Бартока открыл для себя: играл его третий концерт и этюды. Понятно, играл какие-то вещи Прокофьева. Был у меня заказ в Милане — играл вторую сонату Уствольской. Мне понравилось. Я к этому пришел сам. Стравинский, Прокофьев, Уствольская, Хиндемит — они все были собраны в одном пакете. Я сыграл одну сонату Уствольской, мне вполне этого достаточно. Вот мой прекрасный коллега Антоний Барышевский записал все шесть сонат Уствольской, это нормально, что кому ближе. 

Музыкантское дело Романа Лопатинского

А полгода назад большой был проект при поддержке Украинского культурного фонда. Мы с моим ансамблем записали два диска с украинской музыкой. Около десяти авторов: Сильвестров, Станкович, Карабиц… Сочинения были написаны в период 1970-1990-х годов. До чего-то мы дошли, додумались, что-то получилось очень неплохо. 13 произведений сыграл я лично — там все с роялем было практически, кроме двух квартетов. Из 13 произведений стоящими внимания были где-то четыре-пять, все остальное я бы никогда не играл и не выносил бы на сцену. Но это — важный опыт. 

Как складывалась ваша жизнь до локдауна? Я имею в виду распределение себя между концертами, учебой, конкурсами. Вы ведь до сих пор учитесь?

— Да, учусь.

Важен ли вам этот профессиональный баланс?

— Безусловно, баланс важен. Мне его редко удается достигать сейчас и редко удавалось это делать до локдауна. Мои родители — музыканты, пианисты. Мои занятия фортепиано — это не то чтобы только очевидный выбор, круг общения, музыкальные друзья. Они приходили и говорили: «У мальчика слух. Поет чисто». Но я пошел в десятилетку, и все закрутилось. 

Мои родители желали, чтобы я уехал. И очень справедливо желали, конечно же — 90% людей, которые что-то собой представляли и которые хотели развиваться, уехали. Антоний Барышевский, Артем Полуденный, я и еще немного —  из тех, кто остался по каким-то своим странным причинам. Я пока что держусь и балансирую между тем, что хочется. 

В 10-м классе мне выпал шанс познакомиться с Борисом Петрушанским. Это мой педагог в фортепианной академии, в Имоле. Будет уже почти 11 лет, как я учусь  в Италии. Это был непростой путь. Мне с родителями учеба в Имоле показалась компромиссом — если не хочешь уезжать насовсем, с корнями, можно постараться жить на две страны. 

Итак — концерты, на которые ты всегда соглашаешься для того, чтобы быть всегда в строю (особенно западные) + конкурсы (уже было около 30) + преподавательская деятельность (она у меня на втором месте после исполнительства. Следующим летом будет восемь лет, как я преподаю в десятилетке. Это определенная ступенька в моем личном развитии, это правильно. Я не собираюсь этим заниматься всю жизнь и положить на это все свои силы. Но педагогического опыта мне это добавило — я иногда даю мастер-классы. 

Этот баланс, если честно, находить трудно, я просто делаю все то, что попадается под руку. У меня случаются просто сумасшедшие «загоны», когда я мчусь с одного перелета на другой. А между концертами нужно успеть заехать в школу, чтобы послушать учеников. Параллельно я ведь еще работаю над собой: вечером с 18:00 до 20:00 мне надо позаниматься Брамсом. Потому что через месяц у меня конкурс. 

Мы находимся в неравных условиях с западными музыкантами, у них несколько иной уровень жизни, подготовки, инфраструктуры (если говорить о классах, залах и инструментах). 

Все трудности накладывают тяжелый отпечаток, но мне как-то удается с улыбкой их проходить. Я на это все смотрю как на интересный опыт: «Концерт? О, как интересно! Сейчас это рассмотрим» и так далее. Видимо, есть какой-то внутренний оптимизм. Мне коллеги говорят: «Ну ты бетон какой-то! Бетонная стена — стабильно и все получается». 

Я не бетон. Я люблю свое дело и стараюсь максимально отпускать все ненужные мысли, когда нужно работать и отдаваться творчеству.

А этот «бетон» это усвоенные уроки Бориса Петрушанского?

— Скорее, жизненный опыт. Когда ты выходишь на сцену, твои личные проблемы, твой личный график — это все должно быть у тебя за спиной, это не интересует твоих коллег и (в первую очередь) публику. Играешь второй концерт Бетховена — все, ты сейчас исключительно поглощен этим. Играешь Квинтет Брамса?  Все, ты пашешь. У меня был опыт готовить сольную запись ночью: началось в 12 часов ночи, а закончилось в 9 утра. Это к разговору о «внутреннем бетоне». Но это закаляет.

Есть ли такие максимы, которые вы передаете своим ученикам как обязательные?

— Есть достаточно простые жизненные позиции, личные. Я всегда стараюсь своих учеников настроить на то, что нужно открывать уши, слушать не заучивая что-то механически. Всегда лучше позаниматься «с головой» час, чем «без головы» часа четыре, тупо разучивая текст. Слушать и хотеть — вот и все. Я понимаю, что от маленьких детей этого труднее добиться, но уже с 10-12 лет нужно требовать — чем-то цеплять, двигать к саморазвитию, это очень важно. Почему я это делаю? Меня могут обвинить в том, что это — рано. Может, я не прав, и неправильно это делаю, но я преподаю в элитной школе-десятилетке (а их всего четыре в Украине). Но я всегда говорю: «Надо держать марку. Надо требовать». Почему? Потому что я в свои 10 лет хотел достичь чего-то. И я играл с оркестром, с камерными ансамблями. Я рано начал играть. Это не значит, что меня «пихнули», заплатили много денег,  купили мне зал и оркестр. Выход на сцену к оркестру — это был мой 2-й класс, мне было 8 лет, я играл концерт Баха. Потом, в 9 или в 10, я уже играл концерт Грига с оркестром в другом городе. И я понял этот кайф — кайф сцены, зала, всей этой коммуникации между музыкантами. Я понял, что, если я хорошо занимаюсь, значит я потом хорошо играю на концерте. А если я хорошо играю на концерте, меня хвалят (о деньгах еще речь не шла). Вопрос: я хочу требовать того же самого от своих учеников? Они могут быть талантливы в большей или меньшей степени, но как минимум нужно базовые вещи послушать, достичь какого-то результата — пусть он будет минимальным, но правильным, корректным. Я стараюсь просто прививать правильные отношения на свой вкус, как я это вижу, поэтому это — ключевое. Я иду не по пути дрессировки, которая у нас очень развита, к сожалению. 

Какой толк в дрессировке? Есть живой человек — ребенок. Он ни в чем не виноват, мы должны дать ему знания. Не то, чтобы он играл…

Неформально.

— Неформально, абсолютно. Важно, насколько это возможно, дать знания. Что может делать пианист? Он может стать солистом, ансамблистом, концертмейстером. 

Я немножечко преподаю в школе концертмейстерство, и в принципе знаю, как и что происходит дальше. Дальше наш выпускник приходит и не может прочитать с листа две ноты — вот это проблема. Быстрое реагирование, как и навыки быстрого чтения и вообще быстрого мышления, появляются только с детства. Важно помогать ученики для того, чтобы он не ушибся, не обжегся, направлять очень деликатно, но не заниматься дрессурой. 

А вам важна исполнительская история произведения, за которое вы беретесь? Оказывает ли она на вас какое-то давление, или вы выслушиваете и сразу убегаете? 

— Вообще я стараюсь слушать, я хожу на концерты. Только когда беру что-то конкретно для себя, не слушаю никаких интерпретаций. Стараюсь сначала исходить от своих ощущений, привнести свои идеи. Когда есть педагоги, мы вместе это делаем. Они что-то подсказывают, я все впитываю и пытаюсь вычленить что-то свое в этом произведении. Сыграв его, я уже могу слушать чужие исполнения. Хотя в моей практике прослушивание чего-либо — перманентное. Я могу взять и послушать симфонию Шостаковича. Хоть это и не касается моей концертной практики, это помогает мне потом, это — слуховой опыт. Или я слушаю тот же фортепианный квинтет Брамса, а я его играл и буду играть. Но я разделяю эти вещи: знаю, как этот квартет играют одни  и как его  играют другие. Мне это не мешает. Потом я стараюсь находить — либо сам, либо с коллегами,  во всем этом что-то свое. То есть, я к этому отношусь  как к информации — очень спокойно, ровно. 

Что влияло на ваш слуховой опыт? Слушаете ли вы что-нибудь, кроме классической музыки?

—  Это, конечно, тоже влияние, просто оно скрыто, я его не ощущаю. Где-то в старшей школе я уже стал слушать Стинга, джазистов («Трио Билла Эванса», пианиста Кита Джарретта). У меня так бывает: слушаешь что-то эдакое, ищешь и раз — тебе это нравится.  Фридриха Гульду открыл для себя несколько лет назад. Это австрийский пианист, дирижер, композитор, который играл и классику, и джаз, и свои какие-то невероятные работы. То есть, какое-то влияние, безусловно, было. Иногда просто люблю слушать джаз — какой-нибудь легкий, лайтовый, фоном,  от этого голова отдыхает.

А есть то, что вы ненавидите? Что бы вы хотели сразу выключить?

— Такого совсем уж не было. Я такое просто не включаю.

Но оно же доносится из каждого «утюга». У меня, например, дети проводники какого-нибудь рэпчика в дом, хотя рэп рэпу рознь.

— Безусловно, и там тоже есть своя иерархия. Банальный шансон я не слушаю, естественно, он раздражает в наших маршрутках. Это я не слушаю и не изучаю. Но рэп бывает разный. По-моему,  виолончелист Алексей Шадрин — большой почитатель этого направления. Очень качественное он что-то  нам ставил, просто я в этом не разбираюсь. Было неплохо, просто каждому свое.

«Я не бетон. Я люблю свое дело и стараюсь максимально отпускать все ненужные мысли, когда нужно работать»

Вопрос об информированном исполнительстве.

— Рояли постоянно модифицируются. Практически начиная с позднего Бетховена, Листа и Шумана уже была модель наша, современная. Важно сохранять стиль, штриховые палитры, динамические. Понятное дело, это все дает тебе какой-то простор и разделение: это была та эпоха, такой-то композитор. Я стараюсь придерживаться этой помощи, этой записи. Они написали нам письма, которые, в силу индивидуальности, каждый будет расшифровывать по-своему. Благодаря этим сохраненным знакам, сквозь призму уже своих каких-то переживаний и своего времени, оно будет несколько иначе звучать.

Пианистам это важнее, потому что остальным инструментам есть на что ориентироваться?

— Им —  да, абсолютно. Рояль — не настолько старый инструмент, не с такой историей, как струнные инструменты.

Роман, когда вы играете, придумываете в голове какой-то сюжет о том произведении, которое исполняете?

— Часто, но не всегда. Есть какие-то произведения программные, где все это уже заложено. Уже упоминал  «Петрушку»  Стравинского — тут, если ты знаешь произведение, все уже и видишь. Есть произведения, в которых ты изучаешь этот период или письма композитора, можешь немного представить, о чем композитор мог думать. Сквозь призму своего восприятия ты понимаешь его переживания и можешь привнести что-то свое. То есть каждое произведение — это какая-то новая история, и она может быть личной. Да, не везде я это делаю, но то, что мне особо близко, перекликается с моими душевными переживаниями или радостями. Безусловно, какие-то сюжеты придумываются, бывает на ходу, причем не какие-то замысловатые, а очень простые (например, диалог ангелов — оно вроде бы и возвышенно звучит, но были и такие образы). Это может быть необязательно полный сюжет, сериал на 10 серий, это может быть какая-нибудь важная точка, цель, к которой ты идешь. Об этом пути ты и играешь.

А эмоциональный контакт с тем, что вы исполняете, важен для вас?

— Безусловно. Вся профессия моя профессия соткана из эмоций. Ведь если ты сам в себе не вызываешь эмоции от того, что ты играешь (спектр-то невероятно широк), то как ты до публики это донесешь? Просто где-то твое проявление может быть более сдержанным, где-то — более бурным, и оно как-то внешне еще может показываться и так далее. Это тоже большой пласт работы над собой — эмоционально, чтобы ты правильно эту подачу, отклик этот — нашел в себе.

То есть если сильно нравится, надо отстраниться?

— Абсолютно нет! Если сильно нравится, наоборот, скажи все, что ты хочешь сказать.

А если не нравится?

— А если не нравится, — лучше не играть. Если есть какая-то идея, заложенная в этом произведении, и ты ее пропустил через себя, — тогда стоит. Я и подумать не мог лет 6-8 назад, что буду играть успешно музыку Хиндемита. Узнав, что это реакция на Первую мировую войну, я понял, насколько это все колко, угловато, даже играть больно.  Это при том, что набор звуков непонятен. Но, с одной стороны, ты можешь понять, о чем идет речь (потому что можешь об этом почитать), а с другой стороны, ты можешь сам дойти, что-то свое увидеть (из-за какого-то личного опыта).

На самом деле история-то повторяется по спирали. Я почему делаю акцент на Хиндемите, который писал некоторые свои произведения как реакцию на мир? Потому что мы живем сейчас в таком времени, и это касается не только украинской истории. Достаточно просто открыть новости или включить телевизор — везде то же самое. Просто кто-то это делает с помощью пуль, а кто-то — уже более изощренно, договариваясь в кабинетах, наплевав на моральные устои. Волей-неволей у тебя эмоциональный контекст раз — и включается. Ты или пережил, или переживаешь в этот момент очень схожие чувства, которые были, может, в другом контексте у композитора.

Роман, что вас формирует, кроме музыки?

— Основной упор — пианизм. Но еще в школьные годы, помимо фортепиано, у меня были хобби. Я играл в оркестре школьном, прошел хорошую практику на ударных инструментах. А потом это все вылилось в интерес к симфоническому дирижированию. Я прошел не то чтобы практику, а первые азы у прекрасных педагогов школы (последние 2 класса своего обучения). А в консерватории я даже прошел 2 года (хоть и факультативно) симфонического дирижирования. Причем было 2 или 3 выхода к оркестру в Консерватории. Он называется «верхним оркестром» — который работает и обслуживает в принципе студентов-дирижеров на экзаменах ежемесячно. Меня подпустили, хотя я был неофициально. Я встретил прекрасного дирижера Вадима Гнедаша. Меня пару раз допустили дирижировать увертюру «Свадьба Фигаро», «Творения Прометея» Бетховена. Но ведь это тоже формирует, хоть это и в музыкальном контексте.

Однажды, летом, я переслушал все симфонии Шостаковича. А большинство переслушало его в исполнении Евгения Мравинского, одного из самых моих любимых дирижеров. Потом, конечно же, начались фильмы о нем. Потом я слушал симфонии Чайковского, еще что-то. Поглощалось все, что в Ютубе было. Таким образом это расширяет твой кругозор, плюс камерное музицирование. По прошествии лет, оказалось, что это помогает. Люблю контактность между музыкантами, у пианистов это есть в большей степени чем у остальных. Струнники больше играют друг с другом, у них сольная история еще более редка. А пианисты (многие пытаются быть солистами) — эгоисты. А я скромно подчеркиваю: я не эгоистичный пианист, всегда в контакте с оркестром, с дирижером, никогда не буду играть сам по себе. То же самое касается и ансамбля.

По такой же линии проходит, конечно же, и литература — было влияние и Булгакова, его «Мастера и Маргариты. И Сергей Довлатов — я перечитал много его рассказов. Он пишет простым языком о сложных вещах, завуалированно о советском времени. Просто невероятно! Потом были стихотворения Окуджавы. Стихотворения Бродского, он невероятный поэт, переживший много чего. 

Несколько лет назад благодаря моему педагогу, меня заинтересовали  фильмы Тарковского.  Помните последнюю сцену в «Ностальгии», где главный герой, которого играет Олег Янковский, невероятный актер, держит свечу и идет через бассейн заброшенный. Когда она гаснет, он опять проходит этот путь. Такие вещи оставляют очень серьезный след, каждый понимает их по-своему. Это не высокопарные слова. Это помогает мне реализовывать какие-то свои идеи в музыке.

Недавно, признаюсь честно, даже заинтересовался философией.  Некоторые философы — идеалисты. Ты иногда улетаешь с ними в очень красивый мир. Они говорили хорошие вещи, жалко, что мы уходим от всего этого. Самое важное — нужно работать над собой, нужно преодолевать трудности внутри себя. Если будешь себя побеждать сам себя, будешь невероятно развит духовно, и сможешь коммуницировать на совершенно другом качественном уровне. Мне кажется, это важно.

А вам до сих пор приходится что-то в себе побеждать?

— Конечно. Иногда проигрываю себе, потому что эмоции могут захлестнуть. Внутренние локальные войны я иногда могу проигрывать. Я продвигаюсь не так быстро, как хотелось бы. 

Вот в стоите за кулисами, делаете шаг на сцену. Когда идете к роялю, о чем думаете?

— По обыкновению, я ни о чем не думаю. Я думаю о том, чтобы выйти очень ровно к людям. У меня осанка такая —  я иногда скукоживаюсь от волнения. Мне говорят: «Ты выходишь на сцену как мишка». Но при этом я всегда несколько секунд.  Когда меня объявляют, зовут или на конкурсе, — я не сразу стремительно иду. Даю себе возможность послушать свое дыхание (волнение — это нормально, это не зазорно), сердце успокоить. И иду. Честно говоря, в эти моменты ни о чем не думаю. Всегда очень радостно встречаю публику. Это с опытом приходит — у меня нет боязни публики. Какая бы она ни была и сколько бы человек не было в зале, концерт — это всегда  внутренняя радость. Сажусь за инструмент, немного прокручиваю в голове начало (чтобы зазвучало в голове то, что я буду играть), и — начинаю. А потом уже все остальное — эмоции, картины — рождается в голове вместе со звуками. И не то чтобы вот так последовательно, а как-то вместе.

Текст: Вика Федорина

Справка:

Роман Лопатинский родился в Киеве в 1993 году, играет на фортепиано с пяти лет. Учился в Национальной музыкальной академии Украины в Киеве, и еще в классе Бориса Петрушанского в Международной фортепианной академии в Имоле. Призер более 20 национальных и международных конкурсов (в их числе  — Третья премия Международного конкурса пианистов имени Ферруччо Бузони в Больцано в 2015 году).  Работал с Токийским симфоническим оркестром, Филармоническим оркестром Немецкого радио Саарбрюккена и Филармоническим оркестром Театра Комунале Болоньи. Один из самых успешных молодых украинских музыкантов нашего времени.

Підтримайте нас, якщо вважаєте, що робота Дейли важлива для вас

Возможно вам также понравится

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься.