Певец, переводчик, автогонщик, сын

Дмитрий Набоков

Сегодня, 10 мая день рождения Дмитрия Владимировича Набокова. Это разговор с Д.В. Набоковым (1934-2012) из моего радиархива, 1998 год пишет Игорь Померанцев.

Моего собеседника зовут Дмитрий Владимирович Набоков. Он оперный певец, переводчик, литератор. В последние годы занимается, главным образом, литературным наследием отца. Наш разговор начался с вопроса, на каком языке Дмитрий Владимирович заговорил.

 Радио Свобода, «Поверх барьеров»

Говорили мы в семье по-русски, пока мне не исполнилось шесть лет. В шесть лет мы оказались в Нью-Йорке, я вернулся из школы в первый день, американской школы, и объявил маме: сегодня я научился говорить по-аглицки. Позже, действительно, я научился довольно быстро по-аглицки говорить и писать, иногда щеголял дома выражениями, которые слышал в школах. Русский остался основным языком домашним, но были и фиоритуры французского и английского. Но как и мой отец, думал я всегда и думаю образами, представляю себе мысленные картины. А сны мне снятся всегда цветные, как и ему снились.

Вы спрашивали отца , кто вы русский, американец, швейцарец?

Вы знаете, швейцарцем в те годы я не мог быть, поскольку эту чудесную страну стал посещать только в шестидесятых годах, а мои родители в Швейцарии обосновались в 61-м. Но вообще кризиса национальности у меня никогда не было. Микрокосм, идеальность счастливой семьи на своеобразной русской почве, если хотите, заменили нужду к чему-либо принадлежать. Вместе с тем горжусь своим синим американским паспортом. Вспоминаю с радостью синие американские горы, появлявшиеся на горизонте, как миражи. Горжусь гарвардским образованием. Люблю Америку со всеми ее недостатками. С радостью провожу часть года у себя под флоридским солнцем. С Италией я познакомился, когда мне было двадцать пять. Я приехал выступать, кончать музыкальное образование, и с этой страной у меня на- всегда осталась душевная связь. Я выступал на оперной сцене и даже на кинематографическом экране. Переводил и продолжаю переводить сочинения моего отца на итальянский. Участвую в автомобильных и моторно-лодочных гонках. Сохранил за собой не только домик на Сардинии, но и самое главное: невесту-сотрудницу, у которой гениальный мозг славистки, созревшей на средиземном солнышке.

В англоязычном мире вашего отца признали сравнительно поздно. В семье у отца был ореол непризнанного гения?

Он думал о писании, а не о признании. Ореол гения от этого не меняется.

Ваш отец сочинял шахматные задачи, придумывал крестословицы. Вы принимали участие в этом, вы решали эти задачи?

Отец меня научил играть в шахматы, основам игры. Но сам признавал, что играть серьезно представляет собой огромную трату времени. Вспоминаю, что иногда под его руководством решал задачи, так называемые миниатюры. Вспоминаю с нежностью, как просил папу не поддаваться, когда мальчиком сидел с ним за шахматной доской. А шахматистом я никогда не стал. На собственные увлечения времени не хватает.

У вас был сачок? Вы ловили вместе с отцом бабочек?

Был, был свой сачок. Ходил с отцом. Даже благодаря отцу вместе появились на некоторых этикетках гарвардской коллекции. Подарил лозанскому музею то, что казалось маленькой коллекцией, а оказалось четырьмя тысячами экземпляров.Это последняя папина коллекция, оставшаяся после его смерти. Сохранились и папины, впрочем, бывшие дедушкины турнирные шахматы, а также перчатки, в которых отец учил меня боксировать. Но энтомологом я тоже не стал.

Разные отцы по-разному воспитывают своих детей: кто ремнем, кто нравоучением. Как ваш отец воспитывал вас?

Без ремня. С нежностью, с юмором. Как бы ни был погружен в сочинение романа, всегда имел для меня время. Каким бы знанием со мной ни делился, выражал мысль, будь то простую или сложную, оригинально и забавно, как и моя мать. Делился со мной счастьем, оптимизмом, юмором, честью и гением. Многие эти качества в нем ценят. Другие не могут ему простить, как не могут примириться с тем, что его гений наконец был признан, и что дожил жизнь в тепле идеального семейного счастья.

Существует, например, особа, которая ходит в биографах Набокова, и даже цитируется московским журналом “Наше наследие”. Это так называемая княгиня. О княжеском происхождении этой яростной антисемитки, между прочим, ненавидящей мою мать, кажется, мог бы кое-что сказать еврейский помещик, сосед семьи по имению, если бы еще был жив. Эта особа после пятнадцати лет дружбы с Набоковым и с его женой посвятила следующие пятьдесят лет сбору издалека архива, состоящего исключительно из сплетен и гадостей про моих родителей. Она даже не знает, что я знаком с этим архивом. И даже призналась одному настоящему биографу, что ее книжонка написана на самом деле против Веры Набоковой.

Вы могли войти в рабочий кабинет отца, или этот кабинет был святая святых?

Запретов таких у нас не было. Но я рано научился тому, что зря мешать не нужно. Со временем отец стал поручать мне переводы русских и иногда проверку своих английских произведений.

Вкусы отца, литературные, музыкальные, сказались на ваших вкусах?

Литературные да. Начиная с “Ани в стране чудес”, папиного перевода Льюиса Кэролла. Это одна из первых книг, если не первая, с которой я познакомился маленьким мальчиком. Потом были Пушкин, Шекспир, Толстой, Гоголь, Флобер, словом, классики. И кончая томиком Мюссе, который папа принес ко мне в комнату незадолго до смерти.

Музыкальные менее. Отец говорил, что больше всего ненавидит в жизни опрессию, жестокость, глупость, грязь и бессмысленный музыкальный фон. Несмотря на это, он приехал на мой дебют, когда я выиграл музыкальный конкурс в Италии и выступал в “Богеме” с Паваротти. Он признавался мне, что любил некоторые произведения, где либреттисты и композиторы выражали уважение к автору, например, “Борис” или “Кармен”.

В каком возрасте вы прочли “Лолиту” и открылось ли для вас что-то новое в отце после прочтения этого романа?

Я читал папины произведения сразу после их выхода. А в каком смысле “что-то новое”?

Для вас было неожиданностью то, что отец написал о любви к девочке?

Ну, знаете, мне уже было сколько? Я кончал Гарвард или уже кончил. Я был знаком с писательской философией отца, если можно так сказать. Его изучение аберраций психических, физических, как в карлике “Картофельного эльфа” это изучение было преломлением мира, ученый анализ этого мира. Педофилия это одна из многих аберраций. Если приписать автору то, что он пишет, то тогда каждый автор книги убийца или самоубийца.

Вы узнаете себя, свои слова, свои поступки в романах и рассказах отца?

Вы знаете, рассказ Lance был написан отчасти про меня и выражает своеобразные переживания моих родителей, когда они ожидали меня у подножья гор, где я лазил. Это выражает… тоже здесь преломление жизнь в терминах астронавта, задолго до прихода настоящей эры астронавтов. А в “Лолите” есть маленькие выражения американских тинейджеров, которые я приносил домой в те годы.

Вас часто спрашивают, не сын ли вы того самого Набокова?

Да.

Для вас это бремя или счастье быть сыном Владимира Набокова?

Бремя, когда несмотря на агентов и секретарш, приходится тратить время и силы на вздорную рутину, когда пошляки и пираты искажают искусство и личность моих родителей. Радость, когда я перевожу Набокова или другие переводят и издают прилично. Бремя, когда ставят глупенькие вопросы, радость, когда вопросы умные.

Возможно вам также понравится

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *