Вербатим Матвея Вайсберга

«Дорожный дневник»

В галерее «Дукат» можно застать выставку Матвея Вайсберга «Дорожный дневник» —  это действительно дневник, в нем собраны работы, написанные в первые дни войны.

Выставка состоит из 80  листов, но вообще их – около сотни. Я старался соблюдать хронологию. Этот дневник начинает датироваться примерно первым марта. То есть, 24 февраля меня унесло, я этого не хотел, так получилось – долго рассказывать, почему. Пытался несколько раз сбежать с дороги, вернуться, потом понял, что это – одностороннее движение. 

В Польше, видя мое  состояние, мой  польско-украинский друг, Таня Критенко говорит: «Идем в магазин «Koh-i-Noor, купим бумаги, будешь рисовать». Я с перепугу накупил кучу какой-то бумаги,  фломастеров, – что было. «Koh-i-Noor» очень хороший магазин. Я сначала думал, что вся эта моя история будет черно-белой, а потом, проходя вдоль полок, я увидел  желтые и синие грифели и подумал: «Нет, нифига. От патриотизма нас никто не освобождал». 

Идем в начало экспозиции – стена напротив входа в  «Дукат».

– Я начал с автопортрета – полубезумного, состояние у меня было абсолютно невменяемое. Каждую секунду  смотрел новости.

Потом пошли мои новые Дон Кихоты. Внешне они – как бы инерция того, что я делал перед войной, но такие, знаешь, украинские Дон Кихоты: украинский флажочек, наши цвета. Среди прочего, в этом «Koh-i-Noor» мы купили 100 листов черной бумаги, и потом меня все время настигала мысль: пока я эти 100 листов не нарисую, не вернусь домой.  Практически так оно и вышло… ну,  плюс-минус.

Какие-то вещи в начале я пытался рисовать на белых листах – вот этот русский корабль, который идет по известному адресу. Потом  строго, за редчайшим исключением, я перешел на  черную бумагу – она хорошая, классная.

Это я рисовал на день рождения Шевченко. Потом идет Ангел ЗСУ, из-за которого я домой и вернулся. Мы договорились сделать большую работу для аукциона Сергея Притулы. Лёня (Леонид Комский –  прим. ред.) говорит: «Нарисуй,  передашь». Я ответил: «Приеду и нарисую. Все было предрешено».  

Лист дальше  –  история с попаданием в Бабий Яр, с отбитой свечечкой. Между прочим, русский корабль я самый первый нарисовал, за месяц до того, как он ушел по адресу. Шерик (Владислав Шерешевский – прим. ред.) – говорит, что он раньше, по его словам, он предсказал это за два дня, ну а я – сразу после этого. 

Потом – ангел ПВО. И снова –  Тарас Григорович.

Дальше идут листы за листом, как книжка, рядами,  сначала рассмотрим верхний.  Это сложнее для  экспозиции, но  я очень хотел, чтобы соблюдалась хронология.

То есть, это реальный дневник, не метафора?

–  Да, тут соблюдена хронология. Как кардиограмма, строчкой: если мы из нее вырвем какие-то куски,  она утратит полноту картины работы сердца. Здесь, конечно, каких-то листов не хватает, потому что дневник – такая вещь, что что-то может уйти на самокрутку, что-то – уйти с письмом. Я же был среди людей и мне надо было что-то нарисовать, что-то подарить кому-то, друзьям, в конце концов на память оставить, это нормально. Но когда мне начали поступать предложения: – А давай выставим? Я отвечал:  Выставим в Киеве. 

Это –  немножко Праги.  Славика нарисовал, знаешь его?

Нет.

– Это мой друг, чудесный график,  хоть к ране прикладывай. Знаешь, такое ощущение, что нас с семьей ангелы передавали с рук на руки. Из Польши в Чехию. В мастерской под Прагой я нарисовал несколько портретов.

Дальше я попадаю в Мюнхен. Я не хотел идти в Пинакотеку, говорил себе: «я вам тут не турист». Мне не хотелось жить как туристу, понимаешь  это  ощущение?

Думаю, да.

–  Не хотелось называть себя «беженцем» и не хотелось быть туристом. 

А потом я подумал – к черту, я люблю Пинакотеку. И, в общем, я в нее пошел. Увидел там Сезанна и заплакал, – оказалось, что есть какая-то другая жизнь, не война. 

Все, что я рисовал, было про нас, про войну, про жизнь. Время разделилось на до 24 февраля 2022 года и после 24 февраля. 

Я приспособил себе для работы небольшой комодный столик, приволок  бумагу. Фломастеры из Праги начали сохнуть. Я думал: какой же мне выбрать материал – простой, походный, дорожный? Выбрал пастель, масляную, не сухую.

Сухая пастель, во-первых, сыплется, а я не хотел свинячить. И я не мог рисовать краской. Ограничил себя этим форматом сознательно – так было удобно. В итоге, мне понравилось.

Масляная пастель не требует закрепления. Я никогда ею до этого работал. Но у меня  нет запрета на какую-либо технику. «Использую все, что под другой, а не ищу себе другое», – как Паспарту говорил. Масляная пастель у меня каким-то чудным образом, пошла. Итак –  Пинакотека, окно, дорога.

«Дорожный дневник»

Окно – это твое, рабочее?

–  Да. Мюнхенское окно, в основном. Даже не  окно –  фрамужка окна, потому что в эту фрамужку было видно небо. То есть, если сидеть,   видно часть улицы, если смотреть сбоку – просто небо.

Во-первых, небо все время меня тянуло, вот это вглядывание – «Небеса безмолвствуют».  Мюнхен не сильно  застроен высотками, небо открытое и – куча самолетов. И все эти  самолеты для меня летят в Киев, понимаешь? С другой стороны, опасность тоже происходит с неба. 

После Сезанна в Пинакотеке я обнаружил,   что больше всего меня плющит, извините за мой французский –  история с Христом. Оказалось, это едва ли не самая универсальная трагическая история в искусстве. Всем понятно, о чем она. Этот мой жанр штудии, абсолютно свободного рисования с картинки. Все эти «Страсти Христовы», кроме жертвоприношения Авраама, которая дальше, и правее.

Потом я просматривал боттичелливские положения в гроб… Боттичелливская работа очень трагическая. Боттичелли очень люблю. 

А дальше я вернулся к дороге,  оказалось, что дорога – едва ли не самая такая архитепическая картинка.

С этой частью дневника,  с тремя работами, меня позвали на  «Пьяцца Украина» в Венецию.  Вот эти работы были в Венеции. 

Мы переходим в начало, рядом ниже

– Кусочек дороги. Самолетики в небе. Деревья рядом с полем. Мой сын  футболист – немцы пригласили его в команду. Он играл, а я ходил –  смотрел на деревья, вспоминал Брехта, который писал: «Что же это за времена, когда разговор о деревьях становится преступлением, потому что умалчивает о зверствах?». А я про себя думал: можно  деревья  рисовать так, что не будет умолчанием зверств. Так любимый мною Брехт был, так сказать, оспорен – мною же. 

Потом весна все никак не наступала, в Мюнхене  это – ледяное дыхание,  непонятно было, как одеваться. Потом меня попросили сделать что-то плакатообразное, когда началась Буча, Бородянка. Хоть я и не плакатист,  откликнулся тут же.

Что дальше? Я гуляю. Вижу эти небеса, общаюсь с небесами.

Потом – новый заход в Пинакотеку, я открыл заново Альтдорфера. Он не был для меня художником первого ряда, а тут вдруг – такая история с распятием, очень минималистская.

Потом получилась еще одна реперная картинка – лист с железнодорожными путями в никуда. Меня эта железная дорога все время манила,  было ощущение, что рельсы ведут домой. Это как у еврейских мудрецов: «Путешествие существует для того, чтобы вернуться». 

Потом я узнал, что одна моя картина сгорела под Киевом. Большая, важная для меня картина! Она была в доме моего друга, его частично заминировали, частично сожгли. Там не только мои работы были, еще  Леши Аполлонова. И я нарисовал  парафраз той картины.

Потом – опять небеса, опять Альтдорфер, какая-то битва. Битвы меня тоже манили. Естественно, без Гойи не обошлось. 

Потом я решил порыться – нашел «Пожар Москвы». Превратил «Пожар Москвы» в «Пожар «Москвы»», в смысле Кремль, похожий на корабль.

Потом – опять какие-то дороги, бесконечные дороги, снова окошко.

Потом я попадаю в Венецию. Что я из Венеции привожу? Самолетики в небе, которые куда-то  падают. 

Дальше  начали Одессу бомбить. Я попросил – и мне прислали фотографию нашего моря. Ну, потом опять… Снова штудии, снова небеса.

История с Распятиями. Я увидел рубенсовское «Распятие» –  я его не помнил. 

Тинторетто висит очень неудачно в Пинакотеке – наверху – он огромный и ничего не видно.  Опять окно. Дождь, работаешь,  окно  –  в каплях дождя. Как это нарисовать?  Потом – облака за окном. Потом за окном – что-то там еще, восход или закат. 

Очередные дороги, мы доехали до  северного моря. Везде тут есть мельницы, кроме моря. Вот эта называется  «Парус, птица и облачко» – они здесь и есть. 

Потом был такой град сумасшедший! А у нас же всё время этот рефрен: град, град, град. Посмотришь –  ГРАДы у тебя в небе.

Потом – просто пасмурный день.

И потом, куда-то же, кроме Пинакотеки, ходить надо. Там, в Мюнхене, нашелся безумный Египетский музей,  почему-то никогда до этого я в него не заходил. Меня поразила увечность  старых скульптур, –  наверное, они пострадали и от людских рук, и от времени. Меня интересовали только «увечные» –  отбитые уши, носы. Если бы я выдержал день и не пошел на следующий день в Глиптотеку, я бы, конечно, больше этих египтян нарисовал. Тут есть ощущение  темпа времени – я это про себя хорошо знаю. Но я попал в Глиптотеку и началась новая серия.

Греческая?

–  Да. Я ее назвал поначалу «Красной линией». «Тонкая красная линия» –  это мем Крымской войны, когда Шотландский полк вместо четырех шеренг выставил две, потому что не хватало людей. Это  мем, обозначающий героическую оборону.

Я забыл про Египет, и начал рисовать другие обломки.  Думал: «Вот закончил с собакой (она, видишь, тоже с перебитой лапой) –  надо приехать и закончить «Анабасис», возвращением домой. Нет! Я ничего не хочу придумывать. Я закончил на этой «Тонкой красной линии», и надеюсь, что закрыл эту историю навсегда для себя, и дальше будет  – другая. 

Когда:  20 июля

Где: ул. Владимирская, 5

Підтримайте нас, якщо вважаєте, що робота Дейли важлива для вас

Возможно вам также понравится

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься.