«Что же осталось от Сартра?»

Жан-Поль Сартр

21 июня 1905 года родился французский философ Жан-Поль Сартр. Его вспоминает философ Александр Пятигорский.

Какие только удивительные вещи не вытворяет с нами память! Через одиннадцать лет после смерти главного ветерана французского экзистенциализма и чемпиона левого интеллектуализма пятидесятых- шестидесятых годов Сартра один из опять же глав­ных интеллектуалов современной Англии Джордж Стейнер спрашивает: «А что же осталось от Сартра и его философии?» И сам отвечает в своем огром­ном обзоре сартрианы последних лет: «Да в сущ­ности ничего, кроме нескольких сот страниц отмен­ной французской прозы, что само по себе немало, и уже расплывающегося в предвечерних сумерках XX века самообраза метущегося и страдающего философа и писателя». Самообраз всегда для дру­гого; для других создание и культивирование авто­ром собственного образа лишает его способности к реальному самосознанию, к рефлексии над своим мышлением и творчеством. Писателю это еще мо­жет сойти; философу — никогда. Рефлексия само­сознания всегда направлена на меня как я есть. Самообраз — это как меня увидят другие. Погово­рим об отчаянии философа.

Джордж Стейнер серьезно полагает, что главное условие сартровского отчаяния — это его глубокая и с огромным трудом скрываемая буржуазность, которую он всю жизнь тщетно пытался то подавить, то замаскировать: скрыть под маской революционной левизны, философского радикализма и край­него антиамериканизма. В этом ему положительно не везло. Что бы Сартр ни делал, ни говорил и ни писал, его категорически не трогали. Более того, ему даже не угрожали. И так при всех режимах, от Даладье до Жискара д’Эстена. Даже немцы и петэновцы во время оккупации его не тронули. При Четвертой республике он превратился в официаль­но разрешенного революционера, хуже того — в признанный всеми режимами подрывной элемент. Во время оккупации он опубликовал «Бытие и ни­что», свою единственную истинно философскую работу, где он с настоящей откровенностью филосо­фа говорил о своем и о чужом как одном, философа. Потом он признался, что именно это страшное вре­мя было временем его максимального философско­го взлета. Затем в превосходной пьесе «Грязные руки» он обосрал Сопротивление, коммунистов в первую очередь; за дело, по-видимому.

Я не думаю, чтобы все говорило о какой-то осо­бой его буржуазности. Скорее, это интуитивная ре­акция не рефлексирующего мыслителя (рефлексирующему-то вообще плевать, у кого чистые руки, а у кого грязные) на свою будущую ситуацию. То есть Сартр — писатель с чистыми руками предвос­хитил Сартра — выразителя общественной тенден­ции с грязными. Позднее, поддерживая левый на­кал модных французских интеллектуалов и упорно оправдывая уже тогда давно скомпрометированные советский и китайский режимы, Сартр тем не ме­нее никогда не решался связать себя лично ни с одним из радикальных движений во Франции кон­ца шестидесятых и начала семидесятых годов. Эту позицию он пытался объяснить диалектикой си­туации философа в своих знаменитых «Диалекти­ческих интервью». Но дело, конечно, не в этом, а в том, что его время кончилось фактически уже в конце пятидесятых, — хотя он этого не заметил. А должен был бы, если бы реализовал в себе единст­во философа с его философией, каковой бы послед­няя ни была.

Итак, Стейнер спрашивает, что осталось от Сар­тра. Вопрос неправильный. Правильно было бы спросить, что осталось от времени, которое Сартр выражал и с которым он себя отождествлял, даже перестав быть настоящим философом. Вообще-то, настоящий философ ничего не выражает и ни с чем себя не отождествляет. Ответ — мой, а не Стейне­ра. Нет, ничего не осталось. Опыт этого времени оказался таким же нереальным, как и любые по­пытки сделать его реальным. «А искусство, литера­тура, кино?» — спросит Стейнер. Этим я здесь не занимаюсь. Расстанемся пока с Сартром.

Беседа Александра Моисеевича Пятигорского с Игорем Померанцевым вышла в эфир Радио Свобода, Поверх Барьеров 21 июня 1991 года.

Возможно вам также понравится

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *