Еврипид и Бабий Яр

Екатерина Кистень

Супервостребованная актриса театра  и кино, звезда сериалов-скетчкомов-ромкомов Екатерина Кистень — о своем участии в постановке «Бабий Яр. Голосами», премьера которой пройдет на фестивале Bouquet Kyiv Stage в августе.

Перед началом интервью —  познакомиться-представиться-включить диктофон, — первое что понимаешь: Катя — удивительно красивая. Точнее, не так: после «Медеи» только это и помнишь в первую очередь. И уже во время разговора видишь, что на сцене она может быть абсолютно любой. Смешной. Прекрасной. Возвышенной. Ужасной. И все эти разные героини, и та самая Медея, безусловно важны и ценны (как античный хор за спиной героини) в постановке «Бабий Яр. Голосами». 

_____________________________

Большую часть разговора я буду вести о Bouquet Kyiv Stage. Вы будете принимать участие в постановке «Бабий Яр. Голосами»,  так ведь?

— Да, мы с Олегом начинаем работать. К автору я имею некоторое отношение: мы с Олегом Липцыным работали над «Медеей».

Под автором вы имеете в виду Марианну Кияновскую

— И ее (улыбается). Я просто захожу издалека.

Ну да, она ведь как раз переводила Еврипида для «Медеи»!

— Да. Мы поставили спектакль в переводе Анненского на русском языке. Когда переносили его в «Молодой театр», важно было выдержать условие — украинский язык. Был перевод Бориса Тена, который меня не впечатлил, казался тяжеловесным. Я пыталась проговаривать текст в Теновском переводе, и у меня возникал такой образ: как будто я сижу в телеге, у которой колесо так долго прокручивается, что я никак не могу сдвинутся с места. Мне казалось, все мое актерское усилие будет сосредоточено именно на том, чтобы сдвинуть телегу с места.

«Медея»
«Медея», Молодой театр

Преодоление текста.

— Я помню, как Олег собрал нас и прочел фрагмент, — он отправил Марианне Кияновской небольшой отрывок монолога. Это был  случай, когда слушаешь и понимаешь: оно. И при этом целы и стихи, и достаточно сложный слог. Марианна работала со множеством подстрочников, работа проведена была колоссальная. Она говорила, что для нее это был вызов. 

Я влюбилась в перевод и  переводчика. И умудрилась с Марианной Кияновской встретиться дважды, будучи во Львове на гастролях. Она удивительный человек. Тогде же же она подарила мне свою книгу. Так впервые «Голоса» попали мне в руки. И вот мы работаем над спектаклем. Но мне сложно пока говорить и о нем, и о фестивале: мы только начали. 

Вы будете принимать участие не  только в спектакле?

— Академическую музыкальную программу будет вести Люба Морозова. Но и я буду ведущей и музыкальных, и поэтических программ. Кроме театрального проекта с Олегом Липцыным, это будут — поэтический марафон, джаз.

Пограничные программы?

— Скажем… не вписывающиеся в рамки классической музыки.

А это то, что вы привыкли. Античный театр сегодня играется совсем иначе, чем в Древней Греции. «Медею», в которой принимали участие вы, — невозможно назвать аутентичной древнегреческой трагедией. Можно ли ее назвать адаптацией?

— Мне сложно это сформулировать однозначно (тем самым легко упростить). Мне важно, какое впечатление производит постановка.

Ок, вы играли  какой театр?

— Игровой театр, театр, переведенный в сегодняшний день, неаутентичный театр, не ритуальный, театр с символами, с глубоким проникновением в суть. Мы не переводили это на современный язык, не упрощали.

Вот пример: я хорошо помню, как мы когда-то работали над спектаклем «Аргентинское танго». Мы как-то уж очень рьяно  играли в аргентинцев — натягивали-примеряли на себя их страстность. А потом приехали на фестиваль в Эдинбург и встретились с реальными аргентинцами. Они сказали: «Вы с ума сошли! Почему мы у вас такие бешеные!? У вас все есть, не надо ничего доказывать, все должно быть внутри… тогда останется только транслировать. А не демонстрировать.  Мне кажется, тут — такая же история. 

И потом, Еврипид действительно трудный автор: и стилистика, и язык. Зрителям сложно. Если мы его еще перегрузим длиннотами, символами и какими-то другими вещами… Словом, назвать этот театр одним словом у меня не получится. Олег называет это «метатеатром».

Постановку «Бабий Яр. Голосами» он тоже называет метатеатром. Какая была ваша Медея?

— Я ее понимала, и этот голос утробный, в котором я существую весь спектакль. Этот голос звучит отдельной нотой: при взаимодействии с хором и со всеми остальными он не вступает в игру – и это при том, что на нем все держится, им все движется. Голос звучит камертоном. 

Если говорить о какой-то сути Медеи, она — сильный образ, который не даст проскочить, пройти, проехать, съехать, то есть она стоит в той точке, где надо осуществить, решить, совершить поступок. Но при этом у нее нет окончательного решения убийства. 

На убийство мы потратили очень много усилий. Это открытие Олега и его решение. Очень сложно было провести эту линию, потому что даже в тексте этот мотив звучит так, как будто у Медеи все было решено, и давно. А мы до последнего оттягивали момент убийства, потому что оно — это неосознанный акт. Это то, к чему человек приходит, пройдя все этапы, это тот момент, когда человек становится перед действием один на один. Убийство не является осознанным желанием и решением Медеи. Более того, она бежит от него весь спектакль. Даже говоря об убийстве, она внутренне бежит от него, предчувствуя его и все понимая. 

Еще интересно в плане игры было то, что Олег Липцын ставил сложные задачи – нельзя было играть текст, хотя его очень много, и все на нем строится. Меня просили его вызубривать так, чтобы он не был в голове, то есть чтобы мне не хотелось им разговаривать, и на нем договариваться. Этот текст как будто бы возникал из того, что происходит на сцене само собой. Я была во всем, что происходило, а текст вытекал как-будто бы из необходимости, хотя я его знала, конечно.

Отдельная жизнь актрисы и отдельный словесный рисунок. Может быть, вы сыграли тот рок, который движет Медеей?

— Наверное, в результате так и получалось. 

Зайти в «Медею», а потом просто так выйти из образа, наверное, не получается?

— Не получается. Эта та роль, которой я боюсь — не с мистической точки зрения, а боюсь к ней приступать. Например, у меня стоит «Медея» в репертуаре такого-то числа, и я думаю, как мобилизировать все силы. Потому что жизнь идет, я в ней бегаю, перемещаюсь, как и все, я попадаю в другие совершенно жизненные ритмы. Я люблю все, что не чуждо любому человеку, в жизни я — не Медея. 

К Медее надо готовиться и душевно, и морально — мобилизовать все, начать с нужной ноты, задать ее и держать. С улицы в Медею прибежать невозможно — все рухнет. У меня нет пока для нее тех приемов, которые уже есть для других ролей. Это в другие я могу прибежать и очень быстро перестроиться. Это не говорит о том, что другие спектакли плохие, просто «Медея»  требует другого.

После «Медеи» мне стало сложно брать на себя примитивные вещи, на которые раньше я закрывала глаза (допустим, какие-то сериалы). Я все понимаю, но от слабого текста начинает тошнить. С Медеей трудно жить.

Есть такая знаменитая хореограф Марта Грэм. Она ставит танцевальные спектакли из античной жизни. Ее героини балетов: Ариадна, Клитемнестра, Медея. Она считает, что в каждой женщине есть и Иокаста, и Медея, и Клитемнестра. То есть каждая женщина в какой-то момент своей жизни проживает всех этих суперженщин. Она не просто игрушка в руках судьбы, а, возможно, ее орудие. Насколько слова Марты Грэм верны?

— Я помню, как во время репетиции нам попалась статья про женщину, которая утопила двоих детей, не помню подробностей,  громкая была история. Мне кажется, что в нашей сегодняшней жизни рок можно приравнять к стечению обстоятельств. К обстоятельствам присоединяется человеческая исходная природа. Недаром в любых ситуациях нужны стечения обстоятельств и нужен человек. Так и здесь.

А у вас было так: вы играете «Медею», а через два-три дня вам надо выходить со спектаклем по Пелевину?

— Это вы еще много мне дали. Может быть и на следующий день.

А есть какие-то лайфхаки для того, чтобы «закрыть дверь» за Медеей, быстро перестроиться и войти в другую сложную ситуацию?

— Природой мне подарена способность к выживаемости. Я к этому с детства привыкла. Я — очень выносливый человек, привыкший к разным трудностям. Иногда даже думаю, что карантин придумали, потому что он мне был очень нужен. Я не задаю себе вопрос: «А сможешь ли ты?». Я знаю, что смогу. И потом, я серьезный человек, пытающийся глубоко покопаться, достаточно легкий человек, обладающий чувством юмора. От ролей я отвлекаюсь на реальную жизнь — на то, что со мной происходит. 

Екатерина Кистень
Хаос. Женщины на грани нервного срыва

Но на каком-то уровне все театральное, рабочее все время во мне варится, просто оно выйдет позже, и еще с каким-то опытом и пониманием. 

После первой «Медеи» было тяжело, я долго выруливала. «Я люблю жизнь безумно», — многие так о себе говорят. О себе я это это понимаю вполне осознанно: я люблю людей, я люблю жизнь, я многое люблю. И люди и многое вокруг меня радует, вытаскивает из тяжелых состояний. Это может быть все, что угодно. Совершенно необязательно слушать какую-то музыку или что-то специальное с собой делать. Меня могут вытащить очень простые вещи.

Какие?

— Фраза близкого человека, направленная на внимание ко мне. Когда я понимаю, что это ради меня, я всегда очень благодарна. Хоть и немало вроде внимания вокруг, но я всегда за него благодарна. Меня иногда вытягивали зрители. Ну как вытягивали — это громко сказано. Я могу идти мрачнее тучи, а люди, идущие навстречу, видя меня, улыбаются. Мои роли в кино ведь часто веселые. Прикольно: ты идешь — тебя узнали. И первая реакция — улыбка (видимо, ее вызывает  какой-то эпизод или образ). Так вот,  слова благодарности, — они вытягивают. На самом простом, человечном уровне ты понимаешь:  ты не один, это клево и трогательно. 

Я люблю какие-то  домашние вещи. Я вроде бы и не бытовой человек, но предметы вокруг создают настроение, имеют тепло, мне бывает уютно. Просто дома я бываю редко, поэтому любимая чашка кофе меня вполне радует.

О музыке не буду говорить, я не эстет, и не специалист. Я — всеядный потребитель.

Вспоминаем Марианну Кияновскую, и от Еврипида переходим к ее поэтической книжке. Вы уже определились с тем, что вы будете  делать в спектакле?

— Наметили. У нас были такие репетиции, на которых уже что-то стало проклевываться. Олег держит это в голове как режиссер. Я — один из участников спектакля. У меня будет один или два голоса, поэтому я не могу говорить обо всем. Но я понимаю, что это не будет декламацией и хроникой. Олег по-другому работает: его принцип в том, чтобы в любом произведении услышать жизненное явление; оно узнаваемо, каким бы голосом не было озвучено. Попытка по сути услышать голоса, протянуть мост между… и услышать человека из сегодня — где и как в нем живет Бабий Яр.

Нереально попытаться восстановить то, что и как это было. У Олега во время репетиций это звучит интересно — как какой-то параллельный монтаж: здесь — жизнь, хроника, а тут — люди сегодняшние, а тут — еще что-то. И в целом все задуманное дает невероятный объем.

Олег Липцын говорил, что «эта постановка о том, что мы обнаруживаем в себе Бабий Яр». Это тоже ведь нелегкая вещь — пойди такое найди. Что значит  для вас «найти в себе Бабий Яр»? Зрители ведь тоже его будут искать, вместе с вами.

— Было бы замечательно найти в себе переход от жертвы к палачу и наоборот. Если в нас есть и то и другое, то интересен момент, как одно  переходит в другое.

У меня даже такая фраза есть в стихе, читала ее буквально вчера на репетиции. Фраза о том, что Кяновская всех называет жертвами (и палача): «Все страдают одинаково бiднi». Это всегда интересно, потому что это какой-то процесс. Как эти процессы устроены? Пока я еще не знаю. Этот момент можно будет куда угодно выкрутить. 

Вы учились ведь в мастерской Рушковского?

— Да.

Менялось ли то, чему вас учили (пять условных заповедей) с течением жизни или вы всегда следуете тому, чему научились? Были ли эти условные заповеди вообще? Может их было семь, а может — одна?

— Когда мы встречаемся с выпускниками и готовится какой-то капустник, ребята начинают вспоминать фразы, сказанные нашими педагогами. Я ничего не помню. Слушаю и думаю: о, действительно, говорили же. Наши педагоги привили нам хороший вкус. 

Однозначно — это знаменитая фраза — «любите искусство в себе, а не себя в искусстве». Она вроде бы заезженная, но о главном, о том, что мы занимаемся процессом, а не собой. 

Это клевый путь. Он ведет к тому, что в театре нет знаменитой ерунды, связанной с распределением ролей, конкуренцией и пагубными последствиями. Все занимаются делом. Основная задача — как реализовать то, что задумано. Процесс, над которым все ломают головы. 

В какой театр вы еще не играли, но очень хотите? Пластический, театр кукол, документальный?

— Я очень хочу сыграть в мюзикле, но не в коммерческом понимании, а с явным соединением пластики и вокала. Причем мне все время хочется, чтобы вокал был не самодостаточным пением, чтобы все было в соединении — что голос может меняться в тональности и в звукоизвлечении, в зависимости от того, какую сцену ты играешь, чтобы вообще не было единого тембра, чтобы была пластика не определенной стилистики, а эмоций, чувств. У меня есть мечта поработать с таким хореографом. 

А если говорить о кино, то мне хочется чего-то вдумчивого, чтобы я имела право думать и не торопиться — чтобы мне не надо было думать, как хлопотать в кадре, чтобы вместе с режиссером, оператором, со всеми, — над историей можно было думать в кадре. Вот это — моя мечта. Я не знаю, насколько это есть сегодня в кино. Но, наверное, все равно такое делается. Я не знаю, как себе в этом смысле помочь. Очень сложно сбить стереотип. Наверное, надо найти какого-то хорошего фотографа и сделать какую-то странную фотосессию — может, обо мне подумают немножко по-другому.

Театрально-музыкальный перформанс «Бабий Яр» по книге Марианны Кияновском  (режисер – Олег Липцын) можно будет увидеть на фестивале  Bouquet Kyiv Stage 22 августа, программа тут.
Підтримайте нас, якщо вважаєте, що робота Дейли важлива для вас

Возможно вам также понравится

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *